Да, впечатления дробятся. Но дело не в запутанности концепции. Она проста: отомстить за отца Гамлет способен лишь в маске. Не притворяясь, не актерствуя, он - с его мягким, умеренным темпераментом мыслителя - не может ни вести дознание, ни поворотить течение событий вспять, к исходному убийству, уже полузабытому. Только театр, повышенная температура тела, зашкаливающий накал чувств, ускоренный темп речи останавливают инерцию дней, инерцию забвения.
Конечно, при условии, что артист так талантлив как Гамлет. Он искусен в притворстве, правильно держит свое зеркало перед природой, а Полоний и компания - нет. Они играют против Гамлета грубо, и подстроенная встреча с Офелией разоблачена им, еще не успев начаться. Мне этот кусок показался самым удачным в спектакле, он больше других работал на идею. Заглядывая в тень, за выстроенные по диагонали гримерные столики, где вся королевская свита во главе с Офелией уже стоит наизготове, Гамлет читает "Быть или не быть". Разворотить ли это осиное гнездо? Это минута полной сосредоточенности хищника перед прыжком. Затянувшись в капюшон, он выскакивает навстречу Офелии, все больше злясь при виде ее глупой и предательской игры.
Театр разоблачает, но и убивает - так поняли Коршуноваса все.
Я бы поделила этот спектакль на сцены эмоционально захватывающие и холостые, мозговые, предполагающие считывание. Таких, к сожалению, было больше. И все эти зеркала, гримерные столики, актеры, вопящие своему отражению "Кто ты?" , обозначив тему, сразу же надоели. Весь спектакль они лезли добавить что-то многозначительное и необязательное к прекрасной, по-настоящему шекспировской идее.

Видела "Последних" еще 1-го апреля - замечательно! Читала рецензии, написано как-то слишком общо для такого подробного спектакля с ясной мыслью. Может быть, я все придумала, но меня необычайно захватило противоборство двух сил, одна из которых лишь в последний момент берет верх. До тех же пор приходится мучиться безысходностью всей ситуации. Коломийцев, актерствуя, прячет правду, все остальные беспощадно дознаются правды. Он лжив, но величествен, в нем "пропал комик", истину он рядит во все новые маски, чтобы удержать из последних сил мифическое единство семьи. Все дети по-разному разоблачают его, тихо и с горечью, жаждая диалога, либо с холодным цинизмом готового суждения, сокрушая свой мир на глазах. Мать заклинает: "Молчи! Не говори!"  Пьесу я не перечитывала сто лет, забыла напрочь, кто там кого. До последней реплики, произнесенной Любовью, между двумя силами режиссер и актеры удерживали равновесие, склоняя жалость и сочувствие зрителя то в одну, то в другую сторону. И многоточие вместо ответа, счет 0:0, тут могло бы испортить все дело. И победили  дети, а вместе с ними угасший прямо здесь же дядя Яков, те слабые, которые гибнут, уступая дорогу жизнеспособным. Но на их стороне не только нравственный перевес. Кажется, для Кокорина тут речь идет еще и о театральном идеале. Он на стороне актеров тихих и вдумчивых, как хорошие дети ( а ТЮЗовским актерам такая игра остро необходима). Зато маститый актер Иван Коломийцев, тянущий жилы умелыми приемами, успешно втирающий несложные чувства из разряда самых общеупотребительных - он-то разоблачен. Испытываешь прямо-таки катарсис, разрешившись от бремени  неопределенности. И подстроенно это с настоящим и самым классическим мастерством.

Итак, начнем...